Альфа-76У меня потом сложилось впечатление, что перечисленные выпускники 27-й уже знали, что нужно делать на мехмате в культурном и гносеологическом плане, какие посещать мероприятия и в чем участвовать самим. Иногда они зазывали туда и меня, и я не переставал удивляться их осведомленности. В нашей группе оказался также еще один основоположник - Раша. На занятиях по английскому мы рассаживались вокруг большого стола, как на тайной вечере, а поскольку все умы тогда находились под сильным впечатлением рок-оперы Jesus Christ SuperStar, то аналогия сама напрашивалась. Раша сидел во главе и как бы играл роль Христа, остальные были подобны апостолам. Я имел честь методически выдавать новым знакомым клички из имен апостолов. Именно так у нас появился Варфоломей, появился Саймон. Эти клички потом настолько прижились, что многие даже и не подозревали, что это не настоящие имена. Заимев в компании триумвират из Раши, Саймона и Бориса, я по транзитивности стал общаться с их многочисленными одноклассниками. Оказалось, что мы все живем на соседних улицах, поэтому мы часто возвращались домой вместе с кем-нибудь из них. Мы с Варфоломеем постепенно врастали в эту компанию. Я продолжал активно влиять на способ именования ее членов. Например, Джона я вскоре "переименовал" в Джони (в честь рок-певицы Joni Mitchell). Круг быстро расширился и за пределы мехмата, и Новый год мы встречали у Середули, в ту пору студента ХАДИ.
Вернемся, однако, обратно на мехмат. На переменах на 6-м этаже за деканатом факультета собиралась веселая компания, и я познакомился и с другими неординарными личностями. Прежде, чем этих личностей упомянуть, отмечу, что тогда на 6-м этаже у лифта еще не были выгорожены дополнтельные помещения. За лифтом можно было спрятаться, там курили (это тогда разрешалось), случалось, прогуливали занятия, но, главное, там обменивались новостями, рассказывали анекдоты, спорили, словом, вели светскую жизнь.
На мехмате была славная стенгазета "Оператор", выходившая, кажется, к различным праздникам. В ней имелась некоторая возможность самовыражаться, но часто партийцы ее срывали, усмотрев в ней очередную крамолу. Помещение ее на 11-м этаже здания университета было своеобразным клубом. Главным редактором газеты был третьекурсник Питько, которого мы почтительно-язвительно (какие там у нас авторитеты!) именовали Александром Владимировичем. Впрочем, только со 2-го курса я стал туда наведываться. В первый год я как-то умудрился пропустить все важнейшие культурные события.
На мехмате уже давно сложились некие славные традиции. Каждый год в апреле проходили Дни мехмата, на которые по традиции ставили капустник. Подготовка капустника была святым делом и происходила либо в "Операторе", либо в актовом зале университета, где, собственно, капустник и демонстрировался. Творческая группа, ядро которой составляли третьекурсники, была довольно обширной, но в ней выделялся, несомненно, Мончик. Традиционно сильной стороной мехматовских представлений были тексты, актерского мастерства, пожалуй, не хватало. Но Мончик был явлением исключительным. Много ярких текстов были его творениями, но и просто наблюдать за ним было чрезвычайно любопытно. Мончик оказал огромное влияние на зарождающуюся Матильду. Из других, уже сложившихся мэтров, наиболее знамениты были Жорж и Левенталь. В музыкальном отношении блистали Зеля и Петюня. Произведения этой славной когорты достойны более подробного упоминания, однако это выходит за рамки нашего изложения.
Несомненно в мехматовских текстах было немало идеологической крамолы. Однако аполитичные высказывания подавались традиционно тонко. Святыми для партийцев понятиями и именами всуе не злоупотребляли, в том смысле, что "смело" сказать, что, скажем, партийный лидер - дурак, доблестью не считалось, и вовсе не из боязни партийных органов из трех и более букв. Просто, это было бы не смешно, а грубо. Тонким остротам никаких рамок не ставилось. То же самое можно сказать о шутках "ниже пояса". Матильда впоследствии эти традиции унаследовала.
Партбюро мехмата устраивало цензуру всех текстов, часть фраз или целые вещи "зарубывались", а пропускались только "идеологически зрелые" произведения. И все же практически каждые дни мехмата заканчивались выговорами и прочисткой мозгов в партийном или комсомольском бюро. В текстах находились места, которые партийцы и их приспешники с ходу не поняли и не запретили, и которые потом им кто-то растолковывал, либо же цензурные запреты дерзко нарушались.
Хотя ядро Матильды впоследствии составил наш курс, разумеется, дух и традиции предшественников в ней почитались. К тому же некоторые из старших товарищей сами вошли в состав Матильды и во многом участвовали. Но не будем забегать вперед.
Итак, по незнанию, я упустил все основные события 1975/1976 учебного года, не участвовал в святом деле подготовки капустника, да и на сам капустник попал случайно, когда он уже заканчивался. Поэтому я был немало удивлен, когда увидел там на сцене Рашу и Саймона наряду со старшекурсниками. В течение года я помимо учебы носился с бредовой идеей создания, как это тогда именовалось, вокально-инструментального ансамбля, и, видимо, все прозевал. Остальные же, по-видимому, считали самим собой разумеющимся, что всем известно о таком апогее учебного года, как капустник. Так или иначе, Раша и Саймон вместе с Мончиком составили ансамбль "Экстракт", пародировавший широко рекламируемые партией коллективы художественной самодеятельности заводов, создаваемые по партийным же разнарядкам и призванные поддерживать миф о пролетарской народной культуре. Члены ансамбля "Экстракт" именовались Лебедев, Раков и Щукин. Имена их были Петр Ильич, Илья Ефимович и Роберт Иванович, так что обычно исполняемые произведения были "на музыку Петра Ильича, слова Роберта Ивановича и с художественным оформлением Ильи Ефимовича". Особенно эффектно в "Экстракте" смотрелся Щукин-Раша, обладавший феноменальной способностью изобразить на лице полное отсутствие интеллекта, что резко контрастировало с его личными качествами.
Хотя я и прозевал капустник, нельзя сказать, что я не был заражен духом творчества. На первом курсе было велено изучать марксизм, и чтобы было не скучно, мы с Рашей решили положить на музыку "Манифест коммунистической партии", правда, в несколько сокращенном виде. Музыку свою мы решили не писать, а воспользовались все той же оперой Jesus Christ SuperStar. Текст начинался каноническим "Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма...", но (под моим давлением) был написан по-английски. Кстати, возможно, это обстоятельство сбило с толку орган из трех букв (не сомневаюсь, что, хотя опера исполнялась только в узких кругах и либретто существовало в ограниченном количестве экземпляров, любознательное ведомство имело его копию; таков уж был феномен тогдашнего времени), а может, бдящим просто было лень реагировать, не знаю. Так или иначе, последствий для нас это тогда не имело.
После вступления текст несколько отклонялся от канонического. Вместо актов или сцен опера состояла из заседаний. В качестве SuperStar фигурировал сам Маркс, а вот образ Энгельса не вполне соответствовал читаемому нам курсу: последний получился несколько трусоват и походил скорее на секретаря Маркса, чем на основоположника канонического учения. Согласно его указаниям пролетариям всех стран рекомендовалось "unite every day and night", а затем излагавший новую теорию Маркс формулировал выводы следующим образом:
[This Jesus must die]
Ooh, we must be the leaders of all working people, we must tell
them why
Capitalism is a trouble. So like all before it this system must
die!
В качестве антигероя в оперу был введен оппортунист Бернштейн:
[I don't know how to love him]
I don't know how to struggle
I don't know why you want me to
I'm a man, I'm just a man
And I've struggled so many times before
And never knew what for -
I want no more.
К (партийной) чести участников заседаний, они не пошли за оппортунистами, а принялись перелистывать свеженаписанный "Манифест", считая страницы от 1 до 39 (вместо ударов плетью). Бернштейн, разумеется, умывает руки, а коммунисты-неофиты торжествуют, распевая "Karl Marx SuperStar, you're so great cause you see so far".
Полный текст этого творения хранится у меня в архиве.
Другой моей пробой пера была "Песня про Шорика", написанная, кажется, ко дню рождения последнего. Ничего выдающегося в ней не было, но она часто исполнялась на разных сборищах.
Это все было еще до капустника, а на капустнике на музыку из "Jesus
Christ" поставили оперу "Мойдодыр" с Роней в главной роли. Это произведение
имело большой успех.
Альфа-76К нам приезжает товарищ Рябовол!
К нам приезжает товарищ Рябовол!
Тома Беленькова, будь ко всему готова:
К нам приезжает товарищ Рябовол!
Я не мог попадаться на глаза Рябоволу еще и потому, что длинные волосы были вызовом военизированной организации, и я был бы немедля арестован и отправлен под конвоем в парикмахерскую, что, естественно, в мои планы не входило. Конечно, Рябоволу было известно о существовании нелегалов, но ... не пойман - не вор.
Все это я описываю, чтобы восстановить обстоятельства, при которых зарождалась Матильда. Мы работали то на уборке тюков с сеном, то на поливальных работах. На работу нас возил на грузовике шофер Коля. По выходным он же возил нас на море. Там, разумеется, купались, а Борис беспрерывно собирал камешки. Он набирал их сотнями и заполнил ими всю свою тумбочку и вокруг. Часто мы отправлялись путешествовать по Крыму, как правило, автостопом. Люди в Крыму были хорошие, денег за то, чтобы подвезти, не брали. Так мы изучили весь берег Крыма от Севастополя до Судака. Но, конечно, не только для этого ехали мы в крымский стройотряд. Здесь будущая Матильда прошла творческую школу, и присутствие рядом старших товарищей благотворно сказалось на этом процессе. Помимо уже упоминавшихся выше Мончика и Питька с нами было еще немало неординарных личностей. В первую очередь надо упомянуть Зархина, влияние которого лично на меня и на всю Матильду трудно переоценить. Мы все любили игру слов, но Зархин возвел каламбуры в некоторый абсолют. К любому высказыванию он последовательно применял свой метод, и не без успеха. В отряде мы устроили спортивный турнир - пионерское троеборье: домино, дурак, коробочка. Нетрудно догадаться, что домино было включено по моему настоянию. Мне вообще удалось разрекламировать этот вид спорта среди нашей компании, и он стал у нас весьма популярен. В соревнованиях выступали в парах. Я играл в паре с Рашей; наша команда именовалась "Эх, прокачу!" Команд было довольно мпого, но результатами управляла, в основном, теория вероятности. Впрочем, мы и не гнались за результатами. Многие матчи комментировались, особенно игры в коробочку. В ней по инициативе Зархина были введены специальные термины для стандартных положений, и он виртуозно вел репортажи с наших игр. Один такой репортаж был потом коллективно сочинен в виде отдельного текста.
Далее следует, видимо, упомянуть Вишневского. Он приехал на несколько дней позже, а так как народ этим (в шутку) возмущался, я предложил вывесить плакат протеста "Vishnevsky, go home!". Это было в тон протестам против тогдашней войны во Вьетнаме. Вишневский, однако, домой не уехал, а вместо этого заболел. До этого я с ним знаком не был, он был тоже третьекурсник. На многих он произвел неизгладимое впечатление полным отказом произнести хоть одно бранное слово. Я сам не сильно жаловал ненормативную лексику, однако все же проколы могли случиться у кого угодно. Но только не у Вишневского. Могу засвидетельствовать, что продержался он с тех пор еще около 15 лет. Но это было не единственное его качество. Он помнил наизусть уйму стихов. Самое же основное - он был одним из главных художников "Оператора", а потом и всех наших капустников. Из старожилов были еще Геша Нудельман и Юрик Вегер. Геша был рьяным сторонником справедливого распределения всех благ, и посему был назначен завхозом. Под его кроватью стоял ящик с продуктами, святая святых нашей бригады. Юрика было очень легко рассмешить, однако некоторые шутки смеха у него не вызывали, и, помню, один раз он врезал по челюсти кому-то из местных хулиганов. В прошлом он занимался боксом. Кроме присутствующих решили еще назначить почетным членом бригады Алена Делона. Это вошло потом в традицию.
Мои однокурсники были представлены Рашей, Саймоном, Варфоломеем, Борисом и Блоховым. С Рашей и Блоховым мы систематически развлекались пением на три голоса. Особенно мы любили изображать песню "Park" Uriah Heep. Начиналась она всегда требованием "Блохов, дайте ре!" Эта фраза стала впоследствии крылатой. Чуть что, от Блохова требовали дать ре. Вообще, хоровое пение было у нас в почете. Мончик выдвинул начинание распевать доставшие всех в школе стихи Тычины "На майдане" на самые разные мелодии, и мы ими доводили до исступления некоторых представителей женской половины отряда. Другим хитом была песня про красного командира, в которой рефрен "Э-эй, красный командир" повторялся бесконечное число раз. Таковы были наши нехитрые развлечения.
Спали мы все в одной большой комнате в закрывшемся на лето детском саду. Работа была физически нелегкой, ложились все поздно, да еще ночью дивные звуки издавал Варфоломей. Утром разбудить нас было трудно. За побудку отвечал Мончик. Кажется, у него был будильник. Его кровать была через две от моей, и он оттуда громким шопотом подавал команду "Зип, врубай!" Между моей кроватью и кроватью Бориса на тумбочке стоял магнитофон. Я его врубал, и на полную громкость включалась песня Beatles "Good morning". Ее все быстро возненавидели, но она оказывала необходимый бодрящий эффект.
Вскоре объявили, что состоится праздник Нептуна, и от нас требовалось представить какой-нибудь номер. Вот тут я впервые увидел нашу гвардию в деле.
Идейно руководил подготовкой Мончик. Решено было выпустить ансамбль "Экстракт", благо он имелся в полном составе. Однако почему-то вместо Петра Ильича - Саймона решили выпустить меня. Слушателям сообщалось, что Петра Ильича укусил в горах горный орел, и вместо него пришлось срочно, чтобы не сорвать гастроли, включить в состав найденного там же в горах молодого, но талантливого турка, откликающегося на редкую кличку Зип. Как только в выступлении мое имя упоминалось, неважно, в каком контексте, я должен был произносить с иностранным акцентом "Здравствуйте, товарищи!" Ансамбль исполнял три песни. Две были еще с капустника, того самого, что я пропустил: "Труба дура" и "Шел один верблюд" (на всем известные слова), а третью Мончик написал тут же: "Голубой в бахче сарай", песенка о противопожарной безопасности. Первая была исключительно речитативом, вторая была чуть мелодичней, а третью Мончик попросил меня как-нибудь облагородить музыкально. Недолго думая, я предложил проигрыш в индийском духе из песни Beatles "Love you to", который и составил основу мелодии.
Как-то утром в ранний час
Я забыл в квартире газ.
Как-то раз мой лучший друг
На столе забыл утюг.
Припев:
Ты гори-не догорай,
Голубой в бахче сарай!
Сарай!
Мой застенчивый сосед,
Уходя, не гасит свет.
Тип какой-то в цвете лет
Утром ходит в туалет.
Припев
Он, придя на третью смену,
Закурил у стога сена,
А бухгалтер магазина
Бросил спичку в бак бензина.
Припев
Петя, кочегар горбатый,
В топку запихнул гранату,
А в витрину магазина
Трое подложили мину.
Припев
Сарай!!!
Конферанс писали коллективно. Кажется, до этого я о важности конферанса не задумывался, остальные уже были в этом плане гораздо умнее и опытнее меня. Атмосфера была весьма благожелательной, и я быстро набирался ума-разума у старших товарищей.
Настал день праздника. Он проходил на пляже, у моря. Шофер Коля привез туда весь наш отряд. Кстати, помимо Томы Беленьковой 27-я школа была еще довольно широко представлена в женской части, особенно второкурсницами, т.е. теми, с кем я имел честь учиться в свое время в 27-й один год на одном потоке. Среди них были Феня, Саша Захарова, Галя Житомирская, Таня Тарнопольская, Лена Жукова - всех сейчас не помню. Были и наши сокурсницы. Все они нас морально поддерживали. Кто-то из них намалевал мне на груди полумесяц и звезду, дабы я больше походил на турка. Насколько это удалось, можно судить по фотографии.
Выступление, видимо, имело большой успех. После этого в течение долгого времени многие развлекались тем, что многозначительно произносили мое имя, а я, предположительно, должен был им подыгрывать, отвечая "Здравствуйте, товарищи!" Почему-то это всех забавляло, а мне быстро надоело. Что еще было на празднике, я не помню. Это выступление пришлось повторить еще раз на зональном фестивале стройотрядов в Бахчисарае.
Здесь "Экстракт" (слева направо: Раша, Мончик, Зип, на заднем плане Юрик Вегер) изображен во время моего дебюта перед мехматовской публикой.
В прочее свободное время мы продолжали музицировать; часто в этих упражнениях принимал участие немец Юрген (в стройотряде были и иностранцы; по-видимому, Рябовол и меня принимал за иностранца, иначе пытался бы меня остричь). Один раз мы даже играли с ним при участии Раши пару вещей на танцах у красномакского клуба.
Да, быстро летело время. Последние дни стройотряда были ознаменованы тем, что нас уже сняли с довольствия и перестали кормить, а до отъезда было еще несколько дней. Заработанные деньги нам еще не выдали, а свои мы растратили на поездки по Крыму. Некоторые бойцы уехали своим ходом, а оставшиеся несколько дней голодали. Но это не испортило общего настроения. "Альфа-76" была несомненной удачей и важной вехой в доматильдянской эпохе.
Те, кто летом ездил в стройотряд, были в сентябре свободны от ежегодного
обязательного колхоза, и мы с Рашей и Саймоном поехали в Сочи. Но, насколько
я помню, эта поездка никакими творческими достижениями не ознаменовалась.
Помню еще, что у нас с Саймоном возникли разногласия по поводу способов
ведения коллективного хозяйства, после чего больше мы с ним вместе отдыхать
не ездили, дабы эти разногласия не усугублять.